КОРР.: — Костя, ты, помнится, раньше часто говорил, что не интересует тебя заграница, знать, мол, ее не хочу! А как теперь?
КИНЧЕВ: — Так я тебе то же самое скажу, особо она меня не интересует. Ну, нас пригласили – мы поехали, все-таки интересно было Францию посмотреть. Десять концертов – это был тур, и хорошо, что тур. Вот в ФРГ мы ездили на один концерт и теперь больше так не поедем.
КОРР.: — Но ведь они там не понимают, о чем ты поешь…
КИНЧЕВ: — Они не понимают, но у них все время отвисала пачка, ко мне все время подходили и спрашивали: «Почему у вас такая страшная музыка?» У нас еще подача своеобразная… Они не понимаю слов, но чувствуют, что за этим что-то есть. Там делали переводы, спасибо девушке из АПН, не помню, как ее звали…
САМОЙЛОВ: — Юля…
КИНЧЕВ: — Она сделала, как я понял, хорошие переводы, не абы как. Однажды она ко мне подошла и говорит: «Я слово „кикимора“ не перевела, оставила так, как оно есть». На мой выбор на стене проецировали одну-две песни: «Стерх» – для меня самая важная по тексту песня и «Тоталитарный рэп».
КОРР: — А были у вас какие-нибудь комплексы вначале?
КИНЧЕВ: — Я почувствовал на первом концерте, что у меня фамилия Панфилов и мы все панфиловцы. Ни шагу назад не отступать.
САМОЙЛОВ: — И не отступили. До самого последнего концерта.
КИНЧЕВ: — Нам платили за концерты, питание, конечно, гостиницы. По первому требованию все делалось — я однажды выступил, что хорошо бы перед концертом… сразу появились водка, пиво в неограниченном количестве, бананы, апельсины и прочее…
САМОЙЛОВ: — Потом, когда пошли удачные концерты, они почуяли, что могут на нас хорошо заработать, стали выполнять все просьбы…
КИНЧЕВ: — Увеличили почти в два раза гонорары… Пресса, телевидение все время…
КОРР.: — Пресса освещала ваши гастроли, как политическое или музыкальное событие?
КИНЧЕВ: — Для них мы – это экзотика. Понимаешь, было бы смешно думать, что мы какие-то обалденные музыканты и принесли им новую музыку.
КОРР.: — Профессиональные контакты?
КИНЧЕВ: — Мы все время с местными командами вместе выступали. Музыканты все время вертелись вокруг с выпивкой, анашой… Но крутых, известных среди них не было.
САМОЙЛОВ: — Одна-то была – МОН НЕГРУ. Эта команда там очень модная, ее все время крутят по ящику, она одна из самых богатых. Они заняли нашу нишу – выступают с серпами и молотками…
КИНЧЕВ: — Они играют веселое гребо. Но это рок, а не попс. Одна из немногих там групп, играющих рок. Они все время приходили: приедете, говорят, в Париж, будем играть вместе на самых больших площадках.
САМОЙЛОВ: — Это было бы очень неплохо…
КИНЧЕВ: — Но не получилось. Там как раз начинались рождественские каникулы – когда мы приехали в Париж, – и нам пришлось бы сидеть и ждать. Но раз ты не работаешь, то за все плати сам. Мы и уехали. Дали 19 концертов, а могли бы больше.
КОРР.: — Прекрасно, что мы теперь можем посмотреть мир, но все больше становится ясно, что всерьез нашу музыку там не воспринимают, она просто не нужна…
САМОЙЛОВ: — Просто капиталисты никогда не допустят пустующей ниши (опять он про ниши, дались ему эти ниши – А. Г.), и если есть спрос на что-то, это тут же появляется.
КИНЧЕВ: — Знаешь, я никогда не обольщался на этот счет, считал и считаю, что АЛИСА чисто русская команда. Я вообще скептически отношусь ко всяким таким проектам, и когда ко мне подъезжают, мол, поедешь в турне по всему миру, огромные стадионы, – я сразу посылаю, пошли они все на фиг. Все это нереально. Вот Франция. Мы можем опять туда поехать, но все, что реально мы там можем сделать – это работать на тех небольших площадках, правда, по более выгодным ценам. И все.
САМОЙЛОВ: — Здесь-то сейчас… а уж там-то…
КОРР.: — А было у вас что-нибудь вроде ностальгии?
КИНЧЕВ: — Все было так закручено! Мы вставали в восемь-девять утра, перегоны по двести-триста километров, потом настройка, еда и концерт, который заканчивался в час ночи. Бухло. Общение. И едем в другой город. Сон в основном происходил в автобусах. Какая тут скука? А вот когда кончается работа – начинается тоска. Париж…
Дальнейшее передать уже не удастся. И не потому, что музыканты стали говорить какие-то непристойные вещи, просто потом, когда дома я стал расшифровывать кассету, то обнаружил, что почему-то она записалась некачественно, с убыстренной скоростью. По мере беседы скорость нарастала, а когда Костя стал говорить про Париж, уже нельзя было разобрать ни слова, наши голоса звучали так, как если пластинку в 33 оборота поставить на 78. Отдельные слова все же доносились.
Например: «Пообщался с буржуйскими сынками… фирмы „Филипс”… На крышу небоскреба, самый высокий… Нет, они там… На могилу к Моррисону, они отвезли… Три часа катали… не знали дороги… Язык не знаешь? Ну как… Давай в метро, Пер-Лашез, найду, сам отвезу… БГ… Шевчук… Да бог с ней… а здесь-то как… Давно.. Такие вещи… начальник… Не… Это смешно…» Скорость все убыстрялась, и наши голоса слились в какое-то безумное, нечленораздельное стрекотание. А жаль, были, помнится, интересные моменты…
Неисправная техника помешала взять интервью Анатолию Гуницкому
Фото В. Потапова
Примечания
АПН (Агентство печати «Новости») — советское информационное агентство, основной целью которого было «распространение за рубежом правдивой информации о СССР и ознакомление советской общественности с жизнью народов зарубежных стран».
Mano Negra – французская анархо-панк рок-группа, основанная Ману Чао в 1987 году и просуществовавшая до середины 90-х.
Гребо (greebo) — молодёжная субкультура 1980-х — начала 1990-х годов, ассоциирующаяся с английскими инди-рок-группами, играющими альтернативный рок с элементами панка, хип-хопа, электроники и всевозможных поп-влияний.
Информацию для примечаний взял из Википедии.